главарями партий и переманив к себе их приверженцев, герцог заложил весьма

главарями партий и переманив к себе их приверженцев, герцог заложил весьма

прочное основание своего могущества: под его властью находилась вся Романья

с герцогством Урбино и, что особенно важно, он был уверен в приязни к нему

народа, испытавшего благодетельность его правления.

Эта часть действий герцога достойна внимания и подражания, почему я

желал бы остановиться на ней особо. До завоевания Романья находилась под

властью ничтожных правителей, которые не столько пеклись о своих подданных,

сколько обирали их и направляли не к согласию, а к раздорам, так что весь

край изнемогал от грабежей, усобиц и беззаконий. Завоевав Романью, герцог

решил отдать ее в надежные руки, дабы умиротворить и подчинить верховной

власти, и с тем вручил всю полноту власти мессеру Рамиро де Орко, человеку

нрава резкого и крутого. Тот в короткое время умиротворил Романью, пресек

распри и навел трепет на всю округу. Тогда герцог рассудил, что чрезмерное

сосредоточение власти больше не нужно, ибо может озлобить подданных, и

учредил, под председательством почтенного лица, гражданский суд, в котором

каждый год был представлен защитником. Но зная, что минувшие строгости

все-таки настроили против него народ, он решил обелить себя и расположить к

себе подданных, показав им, что если и были жестокости, то в них повинен не

он, а его суровый наместник. И вот однажды утром на площади в Чезене по его

приказу положили разрубленное пополам тело мессера Рамиро де Орко рядом с

колодой и окровавленным мечом. Свирепость этого зрелища одновременно

удовлетворила и ошеломила народ.

Но вернемся к тому, от чего мы отклонились. Итак, герцог обрел

собственных солдат и разгромил добрую часть тех войск, которые в силу

соседства представляли для него угрозу, чем утвердил свое могущество и

отчасти обеспечил себе безопасность; теперь на его пути стоял только король

Франции: с опозданием заметив свою оплошность, король не потерпел бы

дальнейших завоеваний. Поэтому герцог стал высматривать новых союзников и

уклончиво вести себя по отношению к Франции -- как раз тогда, когда французы

предприняли поход на Неаполь против испанцев, осаждавших Гаету. Он задумывал

развязаться с Францией, и ему бы это весьма скоро удалось, если бы дольше

прожил папа Александр.

Таковы были действия герцога, касавшиеся настоящего. Что же до

будущего, то главную угрозу для него представлял возможный приемник

Александра, который мог бы не только проявить не дружественность, но и

отнять все то, что герцогу дал Александр. Во избежание этого он задумал

четыре меры предосторожности: во-первых, истребить разоренных им правителей

вместе с семействами, чтобы не дать новому папе повода выступить в их

защиту; во-вторых, расположить к себе римских нобилей, чтобы с их помощью

держать в узде будущего преемника Александра; в-третьих, иметь в Коллегии

кардиналов как можно больше своих людей; в-четвертых, успеть до смерти папы

Александра расширить свои владения настолько, чтобы самостоятельно выдержать

первый натиск извне. Когда Александр умер, у герцога было исполнено три

части замысла, а четвертая была близка к исполнению. Из разоренных им

правителей он умертвил всех, до кого мог добраться, и лишь немногим удалось

спастись; римских нобилей он склонил в свою пользу, в Коллегии заручился

поддержкой большей части кардиналов. Что же до расширения владений, то,

задумав стать властителем Тосканы, он успел захватить Перуджу и Пьомбино и

взять под свое покровительство Пизу. К этому времени он мог уже не опасаться

Франции -- после того, как испанцы окончательно вытеснили французов из

Неаполитанского королевства, тем и другим приходилось покупать дружбу

герцога, так что еще шаг -- и он завладел бы Пизой. После чего тут же

сдались бы Сиена и Лукка, отчасти из страха, отчасти на зло флорентийцам; и

сами флорентийцы оказались бы в безвыходном положении. И все это могло бы

произойти еще до конца того года, в который умер папа Александр, и если бы

произошло, то герцог обрел бы такое могущество и влияние, что не нуждался бы

ни в чьем покровительстве и не зависел бы ни от чужого оружия, ни от чужой

фортуны, но всецело от своей доблести и силы. Однако герцог впервые обнажил

свой меч всего за пять лет до смерти своего отца. И успел упрочить власть

лишь над одним государством -- Романьей, оставшись на полпути к обладанию

другими, зажатый между двумя неприятельскими армиями и смертельно больной.

Но столько было в герцоге яростной отваги и доблести, так хорошо умел

он привлекать и устранять людей, так прочны были основания его власти,

заложенные им в столь краткое время, что он превозмог бы любые трудности --

если бы его не теснили с двух сторон враждебные армии или не донимала

болезнь. Что власть его покоилась на прочном фундаменте, в этом мы

убедились: Романья дожидалась его больше месяца; в Риме, находясь при

смерти, он, однако; пребывал в безопасности: Бальони, Орсини и Вителли,

явившиеся туда, так никого и не увлекли за собой; ему удалось добиться того,

чтобы папой избрали если не именно того, кого он желал, то по крайней мере

не того, кого он не желал. Не окажись герцог при смерти тогда же, когда умер

папа Александр, он с легкостью одолел бы любое препятствие. В дни избрания

Юлия II он говорил мне, что все предусмотрел на случай смерти отца, для

всякого положения нашел выход, одного лишь не угадал -- что в это время и

сам окажется близок к смерти.

Обозревая действия герцога, я не нахожу, в чем можно было бы его

упрекнуть; более того, мне представляется, что он может послужить образцом

всем тем, кому доставляет власть милость судьбы или чужое оружие. Ибо, имея

великий замысел и высокую цель, он не мог действовать иначе: лишь

преждевременная смерть Александра и собственная его болезнь помешали ему

осуществить намерение. Таким образом, тем, кому необходимо в новом

государстве обезопасить себя от врагов, приобрести друзей, побеждать силой

или хитростью, внушать страх и любовь народу, а солдатам -- послушание и

уважение, иметь преданное и надежное войско, устранять людей, которые могут

или должны повредить; обновлять старые порядки, избавляться от ненадежного

войска и создавать свое, являть суровость и милость, великодушие и щедрость

и, наконец, вести дружбу с правителями и королями, так чтобы они с

учтивостью оказывали услуги, либо воздерживались от нападений,-- всем им не

найти для себя примера более наглядного, нежели деяния герцога.

В одном лишь можно его обвинить -- в избрании Юлия главой Церкви. Тут

он ошибся в расчете, ибо если он не мог провести угодного ему человека, он

мог, как уже говорилось, он мог отвести неугодного; а раз так, то ни в коем

случае не следовало допускать к папской власти тех кардиналов, которые были

им обижены в прошлом или, в случае избрания, могли бы бояться его в будущем.

Ибо люди мстят либо из страха, либо из ненависти. Среди обиженных им были

Сан-Пьетро ин Винкула, Колонна, Сан-Джорджо, Асканио; все остальные, взойдя

на престол, имели бы причины его бояться. Исключение составляли испанцы и

кардинал Руанский, те -- в силу родственных уз и обязательств, этот --

благодаря могуществу стоявшего за ним французского королевства. Поэтому в

первую очередь надо было позаботиться кого-нибудь из испанцев, а в случае

невозможности -- кардинала Руанского, но уже не как не Сан-Пьетро ин

Винкула. Заблуждается тот, кто думает, что новые благодеяния могут заставить

великих мира сего позабыть о старых обидах. Так что герцог совершил

оплошность, которая и привела его к гибели.


^ ГЛАВА VIII


О ТЕХ, КТО ПРИОБРЕТАЕТ ВЛАСТЬ ЗЛОДЕЯНИЯМИ


Но есть еще два способа сделаться государем -- несводимые ни к милости

судьбы, ни к доблести; и опускать их, как я полагаю, не стоит, хотя об одном

из них уместнее рассуждать там, где речь идет о республиках. Я разумею

случаи, когда частный человек достигает верховной власти путем преступлений

либо в силу благоволения к нему сограждан. Говоря о первом способе, я

сошлюсь на два случая -- один из древности, другой из современной жизни -- и

тем ограничусь, ибо полагаю, что и этих двух достаточно для тех, кто ищет

примера.

Сицилиец Агафокл стал царем Сиракуз, хотя вышел не только из простого,

но из низкого и презренного звания. Он родился в семье горшечника и вел

жизнь бесчестную, но смолоду отличался такой силой духа и телесной

доблестью, что, вступив в войско, постепенно выслужился до претора Сиракуз.

Утвердясь в этой должности, он задумал сделаться властителем Сиракуз и таким

образом присвоить себе то, что было ему вверено по доброй воле. Посвятив в

этот замысел Гамилькара Карфагенского, находившегося в это время в Сицилии,

он созвал однажды утром народ и сенат Сиракуз, якобы для решения дел,

касающихся республики; и когда все собрались, то солдаты его по условленному

знаку перебили всех сенаторов и богатейших людей из народа. После такой

расправы Агафокл стал властвовать, не встречая ни малейшего сопротивления со

стороны граждан. И хотя он был дважды разбит карфагенянами и даже осажден их

войском, он не только не сдал город, но, оставив часть людей защищать его, с

другой -- вторгся в Африку; в короткое время освободил Сиракузы от осады и

довел карфагенян до крайности, так что они были вынуждены заключить с ним

договор, по которому ограничивались владениями в Африке и уступали Агафоклу

Сицилию.

Вдумавшись, мы не найдем в жизни Агафокла ничего или почти ничего, что

бы досталось ему милостью судьбы, ибо, как уже говорилось, он достиг власти

не чьим-либо покровительством, но службой в войске, сопряженной с множеством

опасностей и невзгод, и удержал власть смелыми действиями, проявив

решительность и отвагу. Однако же нельзя назвать и доблестью убийство

сограждан, предательство, вероломство, жестокость и нечестивость: всем этим

можно стяжать власть, но не славу. Так что, если судить о нем по той

доблести, с какой он шел навстречу опасности, по той силе духа, с какой он

переносил невзгоды, то едва ли он уступит любому прославленному

военачальнику, но, памятуя его жестокость и бесчеловечность и все

совершенные им преступления, мы не можем приравнять его к величайшим людям.

Следовательно, нельзя приписать ни милости судьбы, ни доблести то, что было

добыто без того и другого.

Уже в наше время, при папе Александре, произошел другой случай.

Оливеротто из Фермо, в младенчестве осиротевший, вырос в доме дяди с

материнской стороны по имени Джованни Фольяни; еще в юных летах он вступил в

военную службу под начало Паоло Вителли с тем, чтобы, освоившись с военной

наукой, занять почетное место в войске. По смерти Паоло он перешел под

начало брата его Вителлоццо и весьма скоро, как человек сообразительный,

сильный и храбрый, стал первым лицом в войске. Однако, полагая унизительным

подчиняться другим, он задумал овладеть Фермо -- с благословения Вителли и

при пособничестве нескольких сограждан, которым рабство отечества было милее

свободы. В письме к Джованни Фольяни он объявил, что желал бы после

многолетнего отсутствия навестить дядю и родные места, а заодно определить

размеры наследства; что в трудах своих он не помышляет ни о чем, кроме

славы, и, желая доказать согражданам, что не впустую растратил время,

испрашивает позволения въехать с почетом -- со свитой из ста всадников, его

друзей и слуг,-- пусть, мол, жители Фермо тоже не откажут ему в почетном

приеме, что было бы лестно не только ему, но и дяде его, заменившему ему

отца. Джованни Фольяни исполнил все, как просил племянник, и позаботился о

том, чтобы горожане встретили его с почестями. Тот, поселившись в свободном

доме, выждал несколько дней, пока закончатся приготовления к задуманному

злодейству, и устроил торжественный пир, на который пригласил Джованни

Фольяни и всех именитых людей Фермо. После того, как покончили с угощениями

и с принятыми в таких случаях увеселениями, Оливеротто с умыслом повел

опасные речи о предприятиях и величии папы Александра и сына его Чезаре.

Джованни и другие стали ему отвечать, он вдруг поднялся и, заявив, что

подобные разговоры лучше продолжать в укромном месте, удалился внутрь

покоев, куда за ним последовал дядя и другие именитые гости. Не успели они,

однако, сесть, как из засады выскочили солдаты и перебили всех, кто там

находился. После этой резни Оливеротто верхом помчался через город и осадил

во дворце высший магистрат; тот из страха повиновался и учредил новое

правление, а Оливеротто провозгласил властителем города.

Истребив тех, кто по недовольству мог ему навредить, Оливеротто укрепил

свою власть новым военным и гражданским устройством и с той поры не только

пребывал в безопасности внутри Фермо но и стал грозой всех соседей. Выбить

его из города было бы так же трудно, как Агафокла, если бы его не перехитрил

Чезаре Борджа, который в Синигалии, как уже рассказывалось, заманил в

ловушку главарей Орсини и Вителли; Оливеротто приехал туда вместе с

Виттелоццо, своим наставником в доблести и в злодействах, и там вместе с ним

был удушен, что произошло через год после описанного отцеубийства.

Кого-то могло бы озадачить, почему Агафоклу и ему подобным удавалось,

проложив себе путь жестокостью и предательством, долго и благополучно жить в

своем отечестве, защищать себя от внешних врагов и не стать жертвой заговора

со стороны сограждан, тогда как многим другим не удавалось сохранить власть

жестокостью даже в мирное, а не то что в смутное военное время. Думаю, дело

в том, что жестокость жестокости рознь. Жестокость применена хорошо в тех

случаях -- если позволительно дурное называть хорошим,-- когда ее проявляют

сразу и по соображениям безопасности, не упорствуют в ней и по возможности

обращают на благо подданных; и плохо применена в тех случаях, когда по

началу расправы совершаются редко, но со временем учащаются, а не становятся

реже. Действуя первым способом, можно, подобно Агафоклу, с божьей и людской

помощью удержать власть; действуя вторым -- невозможно.

Отсюда следует, что тот, кто овладевает государством, должен

предусмотреть все обиды, чтобы покончить с ними разом, а не возобновлять изо

дня в день; тогда люди понемногу успокоятся, и государь сможет, делая им

добро, постепенно завоевать их расположение. Кто поступит иначе, из робости

или по дурному умыслу, тот никогда уже не вложит меч в ножны и никогда не

сможет опереться на своих подданных, не знающих покоя от новых и

непрестанных обид. Так что обиды нужно наносить разом: чем меньше их

распробуют, тем меньше от них вреда; благодеяния же полезно оказывать

мало-помалу, чтобы их распробовали как можно лучше. Самое же главное для

государя -- вести себя с подданными так, чтобы никакое событие -- ни дурное,

ни хорошее -- не заставляло его изменить своего обращения с ними, так как,

случись тяжелое время, зло делать поздно, а добро бесполезно, ибо его сочтут

вынужденным и не воздадут за него благодарностью.


ГЛАВА IX


^ О ГРАЖДАНСКОМ ЕДИНОВЛАСТИИ


Перейду теперь к тем случаям, когда человек делается государем своего

отечества не путем злодеяний и беззаконий, но в силу благоволения сограждан

-- для чего требуется не собственно доблесть или удача, но скорее удачливая

хитрость. Надобно сказать, что такого рода единовластие -- его можно назвать

гражданским -- учреждается по требованию либо знати, либо народа. Ибо нет

города, где не обособились два эти начала: знать желает подчинять и угнетать

народ, народ не желает находиться в подчинении и угнетении; столкновение же

этих начал разрешается трояко: либо единовластием, либо беззаконием, либо

свободой.

Единовластие учреждается либо знатью, либо народом, в зависимости от

того, кому первому представится удобный случай. Знать, видя, что она не

может противостоять народу, возвышает кого-нибудь из своих и провозглашает

его государем, чтобы за его спиной утолить свои вожделения. Так же и народ,

видя, что он не может сопротивляться знати, возвышает кого либо одного,

чтобы в его власти обрести для себя защиту. Поэтому тому, кто приходит к

власти с помощью знати, труднее удержать власть, чем тому, кого привел к

власти народ, так как если государь окружен знатью, которая почитает себя

ему равной, он не может ни приказывать, ни иметь независимый образ действий.

Тогда как тот, кого привел к власти народ, правит один и вокруг него нет

никого или почти никого, кто не желал бы ему повиноваться. Кроме того,

нельзя честно, не ущемляя других, удовлетворять притязания знати, но можно

-- требования народа, так как у народа более честная цель, чем у знати:

знать желает угнетать народ, а народ не желает быть угнетенным. Сверх того,

с враждебным народом ничего нельзя поделать, ибо он многочислен, а со знатью

-- можно, ибо она малочисленна. Народ, на худой конец, отвернется от

государя, тогда как от враждебной знати можно ждать не только того, что она

отвернется от государя, но даже пойдет против него, ибо она дальновидней,

хитрее, загодя ищет путей к спасению и заискивает перед тем, кто сильнее. И

еще добавлю, что государь не волен выбирать народ, но волен выбирать знать,

ибо его право карать и миловать, приближать или подвергать опале.

Эту последнюю часть разъясню подробней. С людьми знатными надлежит

поступать так, как поступают они. С их же стороны возможны два образа

действий: либо они показывают, что готовы разделить судьбу государя, либо

нет. Первых, если они не корыстны, надо почитать и ласкать, что до вторых,

то здесь следует различать два рода побуждений. Если эти люди ведут себя

таким образом по малодушию и природному отсутствию решимости, ими следует

воспользоваться, в особенности теми, кто сведущ в каком-либо деле. Если же

они ведут себя так умышленно, из честолюбия, то это означает, что они думают

о себе больше, нежели о государе. И тогда их надо остерегаться и бояться не

меньше, чем явных противников, ибо в трудное время они всегда помогут

погубить государя.

Так что если государь пришел к власти с помощью народа, он должен

стараться удержать его дружбу, что совсем не трудно, ибо народ требует

только, чтобы его не угнетали. Но если государя привела к власти знать

наперекор народу, то первый его долг -- заручиться дружбой народа, что

опять-таки нетрудно сделать, если взять народ под свою защиту. Люди же

таковы, что, видя добро со стороны тех, от кого ждали зла, особенно

привязываются к благодетелям, поэтому народ еще больше расположится к

государю, чем если бы сам привел его к власти. Заручиться же поддержкой

народа можно разными способами, которых я обсуждать не стану, так как они

меняются от случая к случаю и не могут быть подведены под какое-либо

определенное правило.

Скажу лишь в заключение, что государю надлежит быть в дружбе с народом,

иначе в трудное время он будет свергнут. Набид, правитель Спарты, выдержал

осаду со стороны всей Греции и победоносного римского войска и отстоял

власть и отечество; между тем с приближением опасности ему пришлось

устранить всего несколько лиц, тогда как если бы он враждовал со всем

народом, он не мог бы ограничиться столь малым. И пусть мне не возражают на

это расхожей поговоркой, что, мол, на народ надеяться -- что на песке

строить. Поговорка верна, когда речь идет о простом гражданине, который,

опираясь на народ, тешит себя надеждой, что народ его вызволит, если он

попадет в руки врагов или магистрата. Тут и в самом деле можно обмануться,

как обманулись Гракхи в Риме или мессер Джорджо Скали во Флоренции. Но если

в народе ищет опоры государь, который не просит, а приказывает, к тому же

бесстрашен, не падает духом в несчастье, не упускает нужных приготовлений

для обороны и умеет распоряжениями своими и мужеством вселить бодрость в

тех, кто его окружает, он никогда не обманется в народе и убедится в

прочности подобной опоры.

Обычно в таких случаях власть государя оказывается под угрозой при

переходе от гражданского строя к абсолютному -- так как государи правят либо

посредством магистрата, либо единолично. В первом случае положение государя

слабее и уязвимее, ибо он всецело зависит от воли граждан, из которых

состоит магистрат, они же могут лишить его власти в любое, а тем более в

трудное, время, то есть могут либо выступить против него, либо уклониться от

выполнения его распоряжений. И тут, перед лицом опасности, поздно

присваивать себе абсолютную власть, так как граждане и подданные, привыкнув

исполнять распоряжения магистрата, не станут в трудных обстоятельствах

подчиняться приказаниям государя. Оттого-то в тяжелое время у государя

всегда будет недостаток в надежных людях, ибо нельзя верить тому, что видишь

в спокойное время, когда граждане нуждаются в государстве: тут каждый спешит

с посулами, каждый, благо смерть далеко, изъявляет готовность пожертвовать

жизнью за государя, но когда государство в трудное время испытывает нужду в

своих гражданах, их объявляется немного. И подобная проверка тем опасней,

что она бывает лишь однажды. Поэтому мудрому государю надлежит принять меры

к тому, чтобы граждане всегда и при любых обстоятельствах имели потребность

в государе и в государстве,-- только тогда он сможет положиться на их

верность.



3632132970664428.html
3632250363214376.html
3632341321121072.html
3632565358481112.html
3632726765808111.html